Возвраты. Интервью с мамой, вернувшей ребёнка

1 сообщение / 0 новое
Solovjovanatalia
Изображение пользователя Solovjovanatalia.
Возвраты. Интервью с мамой, вернувшей ребёнка

 Каждый раз, рассказывая о ребенке, который нуждается в новых родителях, мы очень надеемся, что эти люди найдутся, и малыш или подросток навсегда покинет казенный дом. И довольно часто эти мечты сбываются. В нашей стране действительно немало семей, которые готовы разделить с приемным ребенком и радость, и горе, где помогают справиться с проблемами и терпеливо выращивают в юной душе любовь и доверие к миру. Обретая новый дом, ребятишки стараются забыть то место, в котором постоянно обитали страх и одиночество.
Но, увы, бывает и так: прожив какое-то время в семье, ребенок возвращается в казенное учреждение. Его потом так и называют – «ребенок после возврата». Почему его вернули? За что? Вина это ребенка или несостоятельность принимающих родителей?

НЕ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ

Пролог
С Анной мы познакомились около пяти лет назад, когда случайно узнали, что ее семья – на грани возврата ребенка. Было сразу понятно: принимать такое решение родители не хотят, но обстоятельства вынуждают их, подталкивают к этому шагу. Мы написали Анне, предложили пообщаться с нашими консультантами-психологами, дали их координаты. А еще спросили, не согласится ли она рассказать о своей истории. Тогда Анна не ответила, что и неудивительно – в подобном положении мало кто готов откровенничать в эфире. Но два года спустя мы неожиданно получили от Анны письмо:
«Здравствуйте! Конечно, много времени прошло с момента нашей с вами короткой переписки, но и событий у нас произошло много. Если это еще актуально, то, наверное, можно было бы поговорить о нашем возврате. По прошествии времени пришло осознание многих вещей, несколько улеглись эмоции, хотя тупая глубокая боль осталась. Я могла бы рассказать о наших ошибках и недальновидности, чтобы другие, по возможности, их не повторяли».
В конце письма Анна сообщила свой телефон. Конечно, мы ей позвонили.

1. В начале славных дел…
Корр.: Давайте с самого начала. Чуть-чуть о вашей семье.
Анна: Мы, так сказать, великовозрастная семья: нам с мужем по сорок. И детей мы брали, потому что брак был поздний, сразу не получалось, тянуть уже не хотелось, и, в принципе, мы оба были готовы к тому, чтобы принять детей в семью и материально, и морально, как нам казалось. Искали сразу двоих. И искали сразу детей взрослых. Потому что нам казалось, когда берешь взрослых детей, уже ну…больше понятно… Это первое, а второе (может быть, даже это первое), что нам бы не пришлось им объяснять, что они приемные. Для нас этот вопрос был, наверное, основным, потому что в двадцать лет рассказать ребенку, что, оказывается, он там не наш, да, как говорится…
Это было бы сложно. Нам хотелось, чтобы дети все это сами уже понимали, привыкали к новой семье и для себя принимали решение, что вот это их новая семья. Поэтому брали сразу двоих. Искали брата с сестрой, потому что, как нам казалось, им будет легче адаптироваться, им будет веселей, им будет интересней вдвоем, будет не так страшно. Дочке на тот момент было девять лет, а сыну одиннадцать. И почему я согласилась на этот разговор: потому вот ЧТО произошло у нас сыном… суть в том, что, к сожалению, не получилось все с ребенком. Мы долго анализировали, почему произошло такое. Первый вопрос у меня был: за что нам такое? Ну, наверное, за что нам – я разобралась. Потому что у меня как у мамы, у будущей мамы, была, наверное, такая некая гордыня, что я справлюсь с любым ребенком. Хотя изначально мы на больных не были настроены детей. То есть, честно сказать, мы искали сразу без каких-то вот тяжелых болезней. Потому что работа у обоих – и у мужа, и у меня – достаточно напряженная, и мы ни физически, ни морально не чувствовали в себе сил растить вот такого ребенка. Если честно, когда нашли наших детей,  очень сильно удивились, что у них была первая группа здоровья.
Корр. (удивленно): О-о-о!
Анна: Мы понимали, что первая группа здоровья – это вообще крайне редко бывает и вообще бывает ли. Но тем не менее… Когда мы брали детей, конечно, мы не думали, что что-то будет у нас такое… ну страшное, можно сказать, что-то серьезное… Ну, верней, как… мы знали, что у сына, у мальчика, которого мы брали, была черепно-мозговая травма. Он попадал в сильную аварию… Был в коме, как потом выяснилось. И у него был большой такой шрам на голове. Но, поскольку парень, в общем-то, выглядел вполне здоровым, и ему сделали МРТ (обследование головного мозга), сказали, что мозг не поврежден, и поэтому мы больше ничем не озадачились. Если честно, мы изначально не проводили никаких медицинских обследований. Потом выяснилось, когда у нас адаптация шла полным ходом, и с дочкой, и с сыном… С дочкой было тяжело, но все понятно. То есть, там, первый год она и волчонком смотрела, и где-то реагировала достаточно агрессивно на замечания. Ну это, в принципе, понятно, потому что человеку навязывают, можно сказать, насаждают новые моральные принципы, и это нормальная здоровая реакция.
А сын был более таким… ну если можно сказать, приспособленцем, да, вот в нормальном смысле этого слова. Он был менее агрессивным, всегда говорил, что любит, хотя мы, в общем-то, этого не требовали и не просили об этом. А на самом деле, по факту, оказывалось, что дочка все-таки больше вживалась… хоть и мучительно, но вживалась действительно в семью, она все это впитывала. А он оказался достаточно поверхностным таким человеком, если можно так сказать. То есть он делал вид, что его все устраивает, но на самом деле мы понимали, что растет какой-то негатив внутри за вот этой вот милой улыбкой. Мы обратились к психологу. Ну и дальше, если так вкратце все это, большими мазками описать, то от психолога мы достаточно быстро дошли до психиатра, и оказалось, что у парня серьезное нарушение психики. Мы лежали даже в больнице. И как-то нам врач сказал, что мы должны были там лежать два раза в год, как минимум. И вот мы пролежали там шесть недель. Он сказал, что этого мало, то есть нужно было оставлять ребенка там. Но мы забрали его под расписку, потому что, во-первых, понимали, что ему сейчас запишут инвалидность, просто сделают парня инвалидом…
…А ребенок упорно хотел от нас уйти, уехать, то есть его не устраивало… Поскольку все-таки его поведение закручивалось, так сказать, в худшую сторону, то приходилось и наказание применять, и ругать, и воспитывать. Мы понимали, что может уже и убежать, потому что мальчик рос и упорно не хотел с нами жить. И чтобы он нас потом не обвинял в том, что мы ему написали вот такой диагноз, мы забрали парня под расписку.

2. Атмосфера накаляется
Но дело, по словам Анны, было не только и не столько в диагнозе…
Анна: Почему мы еще согласились… то есть мы и по врачам ходили, и по психологам. Согласились – в смысле отпустить его. Потому что понимали, что действительно у нас назревает в семье конфликт между детьми. Поскольку, пытаясь вытащить вот из этого состояния психологически  трудного одного ребенка, мы запускаем другого, который совершенно сохранен… и у девочки большой потенциал, и надо развивать, и надо обращать тоже внимание, а на это уже времени не оставалось. Ну и плюс между детьми отношения были настолько трудными, что сестра брату говорила: «Не подходи к моему письменному столу ближе, чем на метр, и даже ни к чему не прикасайся!» Вот настолько оно искрилось. То есть у нас не получилось их даже сблизить. Вот никак.
Корр.: Ну а почему она так говорила?
Анна: Вы знаете, это обида за то, что он начал рассказывать в школе, в классе о том, что они из детского дома. То есть, на мой взгляд, то, что дочка не хотела, чтобы об этом знали, – это было ее вполне законное право. То есть ребенок хотел начать жизнь с чистого листа. Ей очень нравилось, что есть семья, есть родители… а вот сын, поскольку уже, видимо, там какой-то негатив у него зрел на воспитание, на окружающую среду, вот он начал рассказывать всем, что они из детского дома, и что вот он, наверное, скоро от нас уедет, потому что ему тут жить не хочется. И это вызывало большую негативную реакцию у одноклассников поскольку, к сожалению, вот сын так и не вписался ни в один коллектив: ни в один класс, ни во второй, в который мы потом были вынуждены его перевести. В классе, в коллективе перестали воспринимать еще и нашу дочь, потому что стали говорить, что раз у тебя брат такой – значит, и ты скоро такая будешь. Вы оба ненормальные.
У нас не было ни подруг, ни друзей, было очень трудно. Мы вынуждены были… даже не вынуждены – нам хотелось, конечно, мы с радостью это устраивали, но, естественно, преследовали еще и другую цель… мы собирали большие дни рождения в кафе, с аниматорами, чтобы как-то привлечь внимание к ребенку и вписать его в коллектив. Вот с дочкой у нас это, к счастью, получилось: сейчас хорошие отношения в классе, и подруги есть близкие, и просто друзья, и в классе ее уважают, ценят. Нет совершенно никаких негативных реакций, девочка хорошо вписалась в общество. Вот. А у сына это, к сожалению, совсем не получалось. Это, видимо, не его вина, потому что вот… ну болезнь, наверное, брала свое. Вряд ли бы вот так на ровном месте возникла болезнь, наверняка что-то было заложено. Вот. Потом, как выяснилось, ну, это рассказывали дети, со слов своих старших сестер… оказывается, что его в год мама хотела утопить.
Корр.: Ужас какой.
Анна (продолжает): И она уже начала топить, и спас его папа. Он вовремя подоспел. То есть какое-то удушение было, кислородное голодание было, гипоксия. Может быть, вот эти его детские перипетии так отразились на психике, что в переходном возрасте это все усугубилось. Мы долго пытались найти объяснение происходящему. Потому что, конечно, когда мы во всем этом жили, нам казалось, что… ну, наверное, нам не повезло, что такой за ребенок. Потом все-таки поняли, что не его в этом вина.
Корр.: Ну да, я как раз хотела сказать… Бедный ребенок. Сколько ему досталось.
Анна: Да. То, что касается неприязни к нам, то… ну конечно, она возникла, видимо, из-за того что его начали воспитывать. Сначала наказаниями просто, лишением каких-то удовольствий.
Нахулиганил – не поедешь на лошадях кататься, телевизор не будешь смотреть и так далее, что, естественно, вызывало тоже негативную реакцию. И у нас получился такой замкнутый круг: мы пытались его отпустить, так сказать, на вольные хлеба – не наказывать, как-то просто разговаривать; пытались наказывать – «закручивать гайки», если можно так сказать… Не получалось никаким способом наладить контакт и как-то в его в какое-то вот русло…
Корр.: То есть ни кнут, ни пряник не помогали?
Анна: Ни кнут, ни пряник, к сожалению, не помогал. Поэтому отношения не сложились. Что касается школы, то в школе были постоянные конфликты. Были драки постоянные. Первое время на это не очень обращала внимание, потому что ну мальчишка есть мальчишка, они все дерутся, в общем, это нормальный процесс. Но потом выяснилось, что, оказывается, он дерется, в основном, со слабыми и с младшими. То есть он так себя самоутверждался, наверное.
Постоянно в школе были какие-то обвинения со стороны одноклассников: они приходили все время всей толпой к нам. Были какие-то разборки постоянные – что он сделал так, что он сделал не так. То он что-то украл, то у него что-то украли, то над ним издевались, то он над кем-то издевался. Вроде бы я ничего такого не рассказываю нового, потому что это школа, это дети, это подростки, у них постоянно что-то случается. Но вот почему-то в нашей ситуации это все время замыкалось на нашего ребенка, и ни один другой ребенок вот в такой мере не участвовал во всех этих неприятных событиях. И всех остальных класс воспринимал, а нашего почему-то совсем не воспринимал. Как нам потом объяснили врачи, что действительно, это, наверное, отсутствие социальной адаптации, вызванной его болезнью, потому что вокруг ему чудились все враги, что все там что-то против него замышляют и все делают плохо только ему, и что он самый несчастный. При этом совершенно не замечал, что делает сам. Вот дети жаловались на то, что он… как они говорили, стучит постоянно.

3. Точка кипения
С подобными проблемами в первые месяцы и даже годы после приема ребенка в семью сталкиваются многие семьи. Для кого-то это испытание становится непреодолимым, однако сложную адаптацию дочки, по словам нашей героини, ее семья прошла успешно. Что же заставило Анну с мужем всерьез задуматься о возврате сына?
Анна: Из самых проблемных моментов, из таких основных проблем – то, что он занимался онанизмом при сестре. Это… это самое вопиющее что вызывало у нас ну просто бури эмоций. Объясняли, давали читать ему различные форумы. Объясняли, что тем более при младшей сестре вообще неприлично делать. Вот, тем не менее, это продолжалось достаточно долго, пока дочка не научилась об этом говорить, потому что она долго скрывала, стеснялась и не могла об этом сказать. Мы не понимали, почему она там с пунцовыми щеками кричит, что она его ненавидит. И когда научились потом об этом разговаривать, ну, немножко стало легче. Может быть, он все-таки стал прислушиваться и понимать, что все-таки потом последует наказание. А еще была основная проблема у нас (это досталось в наследство от детского дома, о которой нас вообще никто никогда не предупреждал, и мы не слышали об этом никогда) – так называемый собачий кайф.
Когда ребенок берет какой-то предмет, удушает себя. Причем мы уже спрятали все ремни, полотенца. То есть даже не понимаю, чем он это делал и как, но вот он душил себя, достаточно долго держал на шее вот эту свою удавку, когда никто не видит, потом отпускал – кровь приливала к голове, и было головокружение, иногда даже падал в обморок. И это вот у них называлось собачим кайфом. Началось с того, что, допустим… вот уже вечером мы их уложим спать, с мужем я там на кухне что-то делаю, домываю посуду… приходит ребенок совершенно зеленого цвета и говорит: «Мам, мне что-то плохо, у меня сердце выскакивает». Мы же причины не видим.
Поэтому сначала было страшно. Валокордином отпаивали. Я говорю: «Ну, давай скорую вызовем». Вопрос о скорой вообще вызывал у него бурную реакцию. Он боялся, трястись начинал. И все. Потом, когда мы поняли… дочь нам об этом вот рассказала, ЧТО он делает, стали опять же объяснять и говорить, почему это делать нельзя, а он понимал, что после этого можно прийти к маме за лекарством, становится легче, и продолжал это делать. И когда у нас эта ситуация достигла точки накала, когда он пришел в очередной раз такой трясущийся, что ему опять плохо… Мы уже знали причину этого. Я сказала, что даю лекарство в последний раз. Если он будет умирать – пусть умирает. Если он так решил выбрать вот такой свой путь – пожалуйста! Хочешь – души себя, умирай, лекарства больше ты не получишь! Ты знаешь, что это делать плохо, это нельзя. После этого, конечно, он стал нас не любить, потому что «как это так – мама не дает лекарство, когда мне плохо?»
Корр.: Ну он повторял потом это, или прекратилось все-таки?
Анна: Ну потом стало реже. И, видимо, он уже не так интенсивно душил себя. По крайне мере, вот эти приступы потом прекратились. Он больше к нам не приходил за лекарствами.
Корр.: Значит, подействовало все-таки…
Анна: Ну надеемся, что так. Ну это вот основные были причины.

4. Линия разрыва
Психиатрический диагноз сына, его настойчивое желание покинуть семью, угроза душевному равновесию дочери… Сложности, с которыми столкнулась семья Анны, оказались серьезнее, чем они думали. Хотя и не сразу, но они сдались…
Корр.: А сколько это длилось?
Анна: Два года он провел у нас в семье. Ну первый год мы как-то все-таки пытались… боролись, объясняли, рассказывали, все-таки надеялись, что это в рамках адаптации все происходит. На болезнь не списывали… еще не списывали. Ну а потом, когда поняли, что нам нужна помощь, начали с психологов. Потому что, честно сказать, подумали, что в нас дело: наверное, мы не можем… как-то вроде мы и объясняем, как надо, и вроде аргументы находим нужные, но не получается. То есть мы обратились за помощью к психологам. Ну к психологу ходила и я сама – к своему – и ребенка водили к психологу. Но вот эти проблемы у нас как-то очень быстро перешли на другой уровень.

Корр. (со вздохом): А он сейчас в обычном детском доме? Да?
Анна: Да. Да. Он вернулся в тот же детский дом, из которого мы его забрали. Это была его просьба. Ему казалось, что там было хорошо.
И когда у нас шли суды по отмене усыновления, мы просили чтобы вот именно туда его вернули, чтобы у ребенка не было негатива, не было ощущения, что вот мы, плохие родители, выдернули его из хорошей атмосферы, хорошей обстановки…
Корр.: Ну да. И отдали в плохой детдом.
Анна: …А потом отдали куда-то еще. Потому что мы понимали, что отношения у него, к сожалению, не сложатся ни в старом детдоме, ни в новом… Хотя бы у него осталось в голове, что он вернулся туда, куда хотел.
Корр.: А как он сейчас живет, вы знаете?
Анна: Знаю, знаю. Живет, к сожалению… как предполагали, плохо. Дети его не воспринимают.
Лечат его… Я иногда разговариваю там с сотрудниками… лечение проходит, даже в больнице лежал. Ну, в районной там. В своем городе.
Корр.: Лечат – в смысле, по части психиатрии?
Анна: Да, да, по части психиатрии. Я предложила, если нужно, оплатить там и лекарства, и еще что-то для него, но сказали, что ничего не нужно.

5. В параллельных плоскостях
Уже после усыновления детей, по словам Анны, в ее семье произошло пополнение – родился кровный ребенок.
Корр.: У вас, кстати, кто? Девочка, мальчик?
Анна: Мальчик. Мальчик. Мы очень хотели мальчика. И, честно сказать, вообще всегда хотели троих. (смеется.) Поэтому ужасно жалко, что нет старшего сына. Ммм… Вряд ли теперь уже вернемся к этому вопросу.
Корр.: А вы его больше не видели?
Анна: Нет. Потому что он не хочет нас видеть, он не хочет видеть сестру. Он сестру воспринимает как предательницу, потому что ей здесь вдруг стало хорошо, а ему здесь было плохо. И он считает, что она предательница. 
Корр.: А сейчас сколько ему лет?
Анна: Сейчас 14 с половиной.
Корр.: А они как-то между собой общаются? Сестра и брат?
Анна: Нет. Я спрашивала много раз, хочешь ли ты увидеть брата, не скучаешь ли ты, и не переживаешь ли ты, как он там. На что мне дочь ответила, что брат у меня один, маленький, живет рядом со мной, я его каждый день вижу и не скучаю. Другого брата у меня нет. Я получила такой взрослый ответ от двенадцатилетней дочери.
Корр.: Мда… Ну, крепко он, видно, ей досадил.
Анна: Я думаю, к сожалению… Да.
Корр.: Да… Грустная история.
Анна: История действительно грустная, но вот почему я спустя столько времени все-таки решила к ней вернуться… Мне, конечно, безумно жалко ребенка. Мне его ужасно жалко. Потому что, к сожалению, человек по жизни потерянный оказался и… Мы не смогли бы его исправить, что-то ему дать. Просто не смогли, потому что ему это было, к сожалению, не нужно. Привить что-то не получилось. Поэтому, конечно, жалко. До сих пор жалко. Я постоянно захожу на сайт опеки, смотрю… там появились новые фотографии. Видно, что он растет. Но видно, к сожалению, что растет проблемный.
Корр.: Ну, то есть вы так издалека приглядываете, да, за ним все-таки? Интересуетесь?
Анна: Да. Ну, вы знаете, это часть жизни. Все равно, как бы мы там ни говорили, что тяжело, но… если бы он сам не хотел уехать, мы бы его не отдали. Мы бы не вернули его. Уговаривали долго, у нас было много разговоров о том, что давай пытаться приспосабливаться, объясняли, что там лучше не будет, но… Но, к сожалению, нет. Это часть жизни, на самом деле, мы ее проживали и переживали очень тяжело, и ее не вычеркнуть.
Корр.: Ну, конечно.
Анна: Поэтому, конечно, все равно это остается с нами. А потом, вы знаете, наверное, вот это чувство вины… я все-таки думаю, что оно… Я не знаю, ложное или нет… что вот надо было еще, не надо было отпускать, надо было все равно бороться и биться. Чувство вины все равно останется, что вдруг мы что-то не доделали, что-то сделали не так. Просто мы уже не знали, как по-другому. И ничего не получалось и по-другому тоже, когда пытались. Но, с другой стороны, может быть, это чувство вины и несколько ложное, потому что действительно не все нам под силу. Я вот в начале разговора говорила, за что нам это, да? Наверное, чтобы не было гордыни, что мы все можем. Вот, может быть, может быть так.
Корр.: Ну, а девочка? Про девочку расскажите мне немножко. А то мы все про мальчика говорим…
Анна: Что касается дочки нашей, то она, наверное, как раз вот та радость, которая нам дана в противовес, то средство выведения нас (смеется), можно так сказать, из родительской депрессии. Что все-таки мы способны воспитывать ребенка, мы способны с ним рядом жить, и жить хорошо. Дочка замечательная девочка! В школе учится хорошо, на четыре-пять. У нас есть проблемы по каким-то предметам, занимаемся с репетиторами. Но, опять же, это не те проблемы, когда ребенка невозможно вытащить из ямы из двоечной. Здесь просто повышение уровня.
Много, что успевает, она очень способная. Мы учимся в художественной школе, куда она поступила на бюджетное отделение. Там набирали всего 45 человек из 300. Поэтому вот сейчас ходим рисуем. Она увлекается спортом, выездкой. Занимается в школе верховой езды, которая у нас тут недалеко есть, ездим на соревнования.
Корр.: О-о-о!
Анна: У нас вся неделя расписана по часам: у нас и художественная школа и… Понимаете, вот настолько вот она сейчас наша! Причем у нас интересная ситуация сложилась… Я когда вот лежала в роддоме… Я же не буду всем рассказывать… это врачи знают, что у меня первые роды, поздние роды, а лежащие в палате не знают этого. И естественно, они слышат телефонные разговоры и спрашивали: «Что ж ты молчишь? У тебя уже есть ребенок. Давай рассказывай, как оно вообще – страшно, не страшно? Ты уже рожала…» (корреспондент посмеивается). И я всем рассказывала, как я рожала свою дочь. То есть, понимаете, такое ощущение, что вот я сама себя уговорила, что действительно я ее рожала. И сейчас вот (четвертый год мы вместе) мы не отмечаем день аиста, потому что мне кажется, что это какой-то неправильный день для нашей семьи, потому что она у нас была всегда. Вот такое отношение у нас к дочке, слава богу, что это так. Отношения… Ну, вы знаете, наверное, могу пожелать такие отношения каждой маме. И с родными детьми, и с усыновленными, с любыми. Потому что какие-то они теплые и пока, слава богу, доверительные. У нас как-то получилось так построить отношения, что нет секретов. Мы на разные темы можем поговорить, похулиганить, посмеяться, обсудить что-то. Пока все, слава богу, получается, хотя мы сейчас в переходный возраст тоже входим. Но пока таких глобальных проблем, слава богу, нет. Ну, вы знаете, мы дождались, если честно, поскольку, я же говорю, что она адаптацию так вот по-честному проходила.
Она не скрывала свои эмоции. То есть если она злилась, она злилась. Если она расстраивалась там, она рыдала в подушку. Но она вот искренне это все проживала. Она притиралась и вот сейчас настолько вжилась в семью, и мы дождались счастливого момента, когда она может просто прийти из школы, повиснуть на мне: «Мамка моя, мамка!». Уткнуться мне в плечо (смеется), и вот ну… Вы знаете, слезы наворачиваются, мы не ожидали, что вообще такое возможно. Это вот такая теплота. Я надеюсь, это признание нас как родителей. И для нас это большое утешение относительно той ситуации, которая сложилась, не сложилась… с нашим сыном… Конечно, это очень большая радость! Также очень рады, что с маленьким ребенком у нее хорошие отношения. Даже, я бы сказала, не то что хорошие, а просто замечательные. Ей очень нравится быть старшей сестрой. Она его и целует, и обнимает, и играет, поэтому здесь могу только порадоваться и… И почему, еще раз повторюсь, согласилась на этот разговор. Если бы не наша дочь, наверное, мы бы сейчас жили в очень угнетенном состоянии… что не получилось, не сложилось, не смогли…
Корр.: Не справились.
Анна: Не справились, да. Поэтому хотелось бы, наверное, поддержать всех, у кого сейчас есть проблемы… решаемые, не решаемые… Каждый сам решает, какие они у них. Пусть они не опускают руки, потому что, к сожалению, не все проблемы мы действительно можем решить. Не все зависит от нас, увы.
Корр.: Ну, бороться все-таки нужно.
Анна: Конечно, конечно.
Корр.: Чтобы потом хотя бы сказать себе: «Я сделал все», да?
Анна: Конечно, конечно. Бороться обязательно нужно, опять же, возвращаясь к нашей ситуации, мы же не опустили ребенка сразу, как только он нам сказал, что «я хочу от вас уехать». Прошло полтора года с того момента, как он это заявил. И разговоры были, и обращения и к врачам, и к психологам. Поэтому – нет. Если бы отпустили сразу, наверное, было бы, конечно, сложнее со своей совестью потом разговаривать.
Корр.: Ну, да. И потом, вы же сами говорите, что вы бы его не отдали, если бы он сам не рвался так упорно.
Анна: Нет, нет, нет.
Корр.: То есть вы бы терпели дальше?
Анна: Да, мы бы не смогли. Мы бы решали вопрос и как-то уже строили жизнь: где-то больше абстрагироваться, понимая, что мы ничего изменить не можем, то есть где-то что-то пустить на самотек. Но что-то, естественно, контролировать, поскольку несем ответственность. Поэтому, конечно, нет. Сами мы этот вопрос не инициировали бы.

Эпилог
После того откровенного разговора прошло три года. Чтобы узнать, как сейчас живет эта семья, Анне позвонила моя коллега Ирина Поварова.
Анна: Ну, что касается дочки – у нас просто все замечательно, вот, не нарадуемся. Хорошо учится, сейчас в 10 классе. ГИА сдала хорошо. Второй разряд по выездке получила… Переходный возраст вполне терпимо… (смеется) даже лучше, чем у других, могу сказать.
Корр.: С младшим братишкой ладит?
Анна: Да, очень хорошие отношения. Дружат. Она в авторитете. Помогает воспитывать. Если он совсем сильно не слушается, то у нас… главная дочка (корреспондент смеется), поэтому на самом деле, вот, действительно очень хорошо все, слава богу, получилось.
Корр.: Ну замечательно! (вздыхает). А с мальчиком тем какие-то отношения удалось поддержать, нет? Помнится, тогда он не хотел…
Анна: Вы знаете, нет, нет… Если честно, как-то мы, конечно, расставались конфликтно… Попервости я наводила справки, звонила туда, в детский дом и спрашивала просто, как и что… Ну он до 9 класса с горем пополам доучился, сейчас учится вроде бы на автомеханика. С ним лично не общаюсь. Пару раз была попытка у него нам позвонить. Даже звонили его друзья, сказали, что хочет попросить прощения. Мы сказали, ну пусть попросит. Но он не рискнул, даже сидел в кабинете у заведующей детским домом… Она потом сама звонила, сказала, когда понял, что гудок прошел и взяли трубку, то он из кабинета убежал. Поэтому мы поговорили с заведующей. Видимо, чувство вины какое-то у него осталось, поскольку понимал, что делал какие-то плохие поступки… Там батюшка к ним приходил, насколько я знаю, в детский дом, может быть это его сподвигло, может быть исповедь какая-то была. Не знаю, но честно сказать, мы всерьез не восприняли бы его извинения, потому что, вот, меня муж всегда одергивает… потому что не хочет лишних контактов, поскольку не верит в то, что возможны теплые отношения. А вот то, что он всегда хотел подарков, он это откровенно говорил, что «я думал, что семья это просто подарки». Поэтому контакта… можно сказать, что его нет.
Корр.: Понятно. Ну и дочка тоже не вспоминает, не хочет контактов?
Анна: Нет. Я знаю, что они в социальных сетях иногда переписываются, но это, вот, ровно: «Привет, как дела?» – «Нормально». – «А у тебя как?» – «Тоже нормально». Вот вся переписка.
Корр.: Понятно.
Анна: Если интересно про переживания, то, конечно, они есть, безусловно. Если об этом постоянно думать, то можно сойти с ума. Я серьезно это говорю, не для красного словца, я сама была у психолога, потому что это накрывает периодически. Ну ты понимаешь, что сделал такой поступок – вернул ребенка в детский дом. Чем ты лучше тех родителей, которые лишены прав и которые тоже отдали… То есть на самом деле я ходила к психологу по своей проблеме. Она мне, можно сказать, вправляла мозги, и тоже настаивает на том, чтобы я не поддерживала никаких контактов, потому что она считает, что это вообще для нашей семьи ничем хорошим не обернется. Поэтому вина, конечно, наша есть, что мы, там, не досмотрели, вовремя не смогли контакт наладить. Но, к сожалению, мы не знали, что он болен. Поэтому, на самом деле, чувство жалости тоже есть, просто мы, к сожалению, с этим справиться уже не можем, с этой ситуацией. Если бы знали подробно всю историю изначально, то,  наверное, по-другому надо было сразу… во-первых, не знаю, взяли бы мы его или нет, честно, положа руку на сердце. А во-вторых, если бы взяли, но узнали раньше о диагнозах, то, наверное, просто быстрее обращались…
Корр. (одновременно): Начали бы лечить раньше.
Анна (продолжает): …к специалистам, да. Но я не знаю, насколько это тоже бы было нам под силу…
Корр.: Ну а вот сейчас, если бы вы могли вернуться и вообще, в принципе, принимать такое решение, брать детей или не брать… вы бы взяли?
Анна: Не знаю… не могу даже так вот ответить. У нас были мысли взять третьего ребенка, но честно сказать, останавливает страх… Если бы у меня была одна дочка, то я с плакатом бы стояла «берите детей, это вообще здорово, это классно». Если был бы один мальчик, которого пришлось вернуть, я бы сказала… ну, если вы берете, принимаете это решение, то, пожалуйста, проверяйте внимательно все документы, диагнозы и не стесняйтесь ездить по врачам. Потому что я знаю, что многие семьи… кто-то проверяет тщательно историю, а кто-то просто берет, ну, в надежде, что все равно вырастим, все равно воспитаем. К сожалению, бывают очень трудные случаи…И я бы советовала родителям, если они принимают такие решения… Дело благородное, я не могу отговаривать, – это несправедливо по отношению к тем детям, которые находятся в учреждениях, но я считаю, что нужно, действительно, вот еще раз повторюсь, проверять тщательно историю и рассчитывать свои силы.
Анна: Кто-то берет сознательно больных деток – вот низкий им поклон, мы на это были не готовы.
Корр.: То есть все-таки есть серьезные опасения, что может повториться такая история, да, поэтому не берете?
Анна: Вы знаете, сейчас не берем, потому что… я не знаю что это, наверное, больше эмоции… Да, наверное, если б мы приняли такое решение, и брали бы еще ребенка, то да, я бы проверяла истории болезней, дольше бы с ним общалась, больше бы ездила… вот, до принятия конкретного решения. Не могу сказать однозначно, что я не взяла бы, но мне было бы очень страшно. Если в прошлый раз мы брали детей, это был такой драйв, это было такое непроходящее счастье и вообще уверенность, что мы со всем справимся… ну мы действительно справились с переходным возрастом, с адаптацией. Это было очень трудно, легко не прошло даже с дочкой. Но это все решаемо, действительно приносит удовольствие, особенно, когда видишь результат. А вот то, что касается болезней, то, конечно, здесь страшно.
Корр.: Ну да… (вздыхает)
Анна: Поэтому не могу сказать однозначно. Мы думали об этом. Честно сказать, у нас дочка не хочет больше, чтобы появлялись дети в семье. Она, конечно, не ставит условие, но она видит, как это трудно, и говорит, что, мам, ну уже хватит! (Смеется вместе с корреспондентом). И, честно сказать, мы, наверное, с ней соглашаемся. Но вот, если бы было такое острое желание, наверное, взяли бы. Вот все-таки больше процент, что взяли бы.
Вот как бывает: один из детей прижился в семье, а другой – нет. И нельзя сказать, что семья не была готова к трудностям – ведь смогли же они пройти нелегкую адаптацию с дочкой. Также нельзя сказать, что Анна с мужем быстро сдались – они долго боролись, обращались к специалистам, но…

Возврат все же состоялся. И не прошел бесследно ни для взрослых, ни, судя по всему, для ребенка. Возврат и не бывает бесследным…

 Взято на Радио.ру.

Несемйные дети? Мнение психолога